16




Мне показалось, что я приземлился в военном лагере. Автоматы стояли в крепко сколоченной пирамиде, и возле нее холил дневальный. Дорожки, что были аккуратно обозначены и соединяли шалаши с погребенным кораблем, были очищены от хвои, и дерн с них сняли. Посредине занятой нами территории был вкопан шест, на нем уже висел флаг. Я вгляделся и облегченно вздохнул: это был флаг экспедиции, а не что-нибудь другое. "И на том спасибо, Уве-Йорген", - подумал я.
Очень радостно было видеть наших живыми и невредимыми. Только Анны не было. Я чувствовал, как напрягаются нервы. Однако это никого не касалось, и я заставил себя задавать вопросы, выслушивать ответы и, в свою очередь, отвечать, и не только играть роль, но и на самом деле быть деловым и целеустремленным капитаном, которому безразлично все, кроме служебных задач. Через несколько минут я почувствовал, что злость душит меня - злость на нее. Ну ладно, можно обижаться, можно лезть в амбицию, но нельзя же заставлять взрослого человека...
"Девчонка, - думал я, - глупая девчонка, не клевал ее еще жареный петух..."
- Да, Монах, Рука пусть по-прежнему состоит при нем...
"Выдрать ремешком - вот чего она заслуживает своим поведением..."
- К сожалению, Уве, все это не так весело: убедить тех людей будет тоже не просто...
"Ну, в конце концов, пусть пеняет на себя!"
- Я вижу, ты тут успел уже сформировать войсковую часть? Как такие подразделения назывались у вас, рыцарей?..
"Пусть пеняет на себя. В конце концов, я нормальный и самостоятельный человек. Я давно уже привык к мысли об одиночестве - и отлично обойдусь без нее, вот как!"
- А ты уверен, Георгий, что у них действительно были автоматы? Похоже? Ну да, ты не специалист... Ладно, Георгий, не переживай, думаю, что мы сами все увидим, и очень скоро...
"Да обойдусь без нее. Даже лучше, что так: нельзя же, в самом деле, в такой обстановке отвлекаться на какую-то лирику!
- Никодим, а ты сможешь провести нас к тому месту, к той поляне, где дрожит земля? Потому что, видишь ли... Я вспоминаю те помехи, что мешали мне связаться с кораблем, и сейчас мешают, и у меня возникают кое-какие предположения.
"Да, а вот она, став постарше, поймет, что так любить, как я, ее больше никто не будет! А, да провались она пропадом, в конце концов!.."
- Нет, Уве, они говорят, что Шувалова увезли в столицу, конечно, хорошо, что Питек остался там...
"Ну ладно, хватит о ней, забудем. Словно никогда и не было. Так или иначе - должна же быть у меня своя гордость!.."
- Кстати, Уве: молодежь вся здесь?
Этот последний вопрос я задал как можно небрежнее.
- Почти. Кое-кто пошел в лес по грибы. И ягод им захотелось. Пока тебя не было, их пришло еще десятка полтора.
- Прямо партизанский отряд, - усмехнулся я. - Значит, в лес?
- Не бойся, капитан. У меня выставлены посты. Нас врасплох не застанут.
- Это хорошо. Ладно, друзья. - Я с облегчением почувствовал, что начинаю успокаиваться. Если ей нравится бродить по лесу черт знает с кем и искать там грибы - ну пусть, ее дело. У нее свои заботы" у нас свои. - Давайте пораскинем мозгами...
Пораскинуть мозгами было над чем.
Во-первых, на нас собирались наступать. Мобилизацию не объявляют просто так. Она должна либо произвести моральное, устрашающее воздействие на предполагаемого противника, либо люди действительно собрались воевать. Первое исключалось: мы не были враждующей державой, и устрашать нас таким образом не имело смысла. Оставалось второе: они собирались всерьез драться - видимо, с нами, потому что больше не с кем было. И вот это-то и являлось самым интересным.
- Давайте разберемся. Если все обращено против нас, - а, наверное, так оно и есть, - то почему мы вдруг заслужили такое внимание и уважение?
- Как - почему? - удивился Уве-Йорген. - Потому что мы - здесь.
- Это вопрос престижа, а ради одного престижа не стали бы раздавать оружие.
- Ну, мы, как-никак, забрались туда, куда не следует, и нашли...
- Мы забрались, это правда. Но подумай, подумайте все: неужели они стали бы поднимать столько шума из-за старого корабля?
- Ты же сам знаешь: они проповедуют взгляды относительно происхождения...
- Да. Но ведь мы не пытаемся опровергать их, мы не выходим на площади и не кричим, что их предки не зародились в бутылке, а прибыли сюда на корабле...
- Однако, капитан, они боятся, что мы можем это сделать!
- Нет. Они не дураки и понимают: стоит нам выйти из леса и пойти по городам, как они тут же скрутят нас по рукам и ногам. Они понимают: для нас единственное средство уцелеть - это сидеть здесь.
- Откуда ты знаешь, что они думают?
- Да они же люди, такие же, как все мы. И разум их - того же корня и такого же устройства. Будь они какими-нибудь членистоногими... Но они - это мы.
- Хорошо, допустим, известная логика в твоих рассуждениях есть, - признал Уве-Йорген. - Тогда зачем же они, в самом деле, готовят свое войско - как оно у них может называться: национальная гвардия, фольксштурм, народное ополчение?
"Ох, Уве, Уве, - подумал я. - Ты совсем теряешь совесть. Ты становишься нахален, милый Рыцарь... Хотя - кого тебе бояться? Меня? Мы здесь в равном положении, и чистая случайность, что капитаном сделали меня: может быть, ты был бы даже лучшим капитаном, хотя это, пожалуй, привело бы и не к лучшим последствиям... Ладно, Уве, пусть сор пока лежит в уголке - не станем выносить его из нашей избушки".
- Не в названии суть. Зачем они это делают? Пока могу предположить лишь одно: мы, сами того не зная, сели на что-то, куда более существенное, чем обломки старого корабля - пусть даже в них хранилась целая дюжина автоматов. О которых они, кстати, не знали - иначе оружие вряд ли осталось бы здесь.
- Согласен, Ульдемир, об оружии они не знали. Значит, мы что-то держим в руках, что-то важное - жаль только, что не имеем представления, что же именно.
- И не знаем, как такое представление получить.
- Святая правда, капитан: не знаем. Ну что: может быть, откроем конкурс на лучшую догадку?
Мы все немного посмеялись - просто, чтобы показать друг другу, что ничуть не обескуражены.
- Итак, это - неясность номер один, - сказал я затем, пытаясь хоть как-то систематизировать наши цели и задачи. - Дальше. Вы побродили по стране и поняли: люди вовсе не захотят просто так встать - и уйти отсюда.
Они, один за другим, кивнули.
- Что же остается делать?
После паузы Уве взглянул на меня.
- Все, что узнали наши, пока что свидетельствует об одном: большинство населения удовлетворено жизнью. Правительство, следовательно, их устраивает. Они законопослушны.
- И, если появится закон, предписывающий встать и идти, они встанут и полезут в трюмы?
- Я думаю, - сказал Уве-Йорген, - да.
- Черт его знает - хотелось бы надеяться... Значит, задача начинает выглядеть таким образом: надо все-таки войти в контакт с правительством, обрисовать положение и добиться того, чтобы оно само организовало эвакуацию.
- Но ведь мы с самого начала...
- Погоди, - сказал я, - не перебивай. Да, мы с самого начала пытались вступить в такие контакты. Но попытки Шувалова и Питека показали, что дипломатическими, легальными методами мы этого не добьемся: пока мы будем согласовывать свой визит во всех здешних Инстанциях, говорить станет не о чем.
- Вот именно. Если согласовывать.
- Значит, легальные методы не годятся. Нужно иначе.
- О, капитан, сейчас ты нравишься мне значительно больше, - проговорил Уве с той самой ухмылкой, которую я терпеть не мог. - Знаешь что? Прикажи мне вступить с ними в контакт. Я это сделаю.
- Тебе, Уве-Йорген? А ты не наломаешь дров? Как-никак, не крестовый поход!
- Разница невелика, но будь спокоен. Я разыграю все наилучшим образом.
- Ну, что же... Пусть будет так. Каков твой расчет?
- Я не дипломат и рассуждаю просто. Я вступлю в контакт с Хранителями или Хранителем - не знаю, сколько их существует на самом деле - и заставлю их внимательно выслушать Шувалова.
- Вот это разумно. Не пытайся объяснить сам: пусть найдут Шувалова. Их надо убедить формулами, а не кулаком.
- Потом они издадут закон, или как это у них называется, а мы уж постараемся, чтобы он дошел до всех.
Я подумал.
- А если они не издадут такого закона?
- Ты же сам говорил: они такие же люди, как мы...
- Вот именно. А ты издал бы такой закон на их месте?
- А что бы мне оставалось? - Он снова ухмыльнулся и прищурил глаз.
- Ну, а я вот не уверен, что издал бы. Видишь ли, Уве-Йорген, у нас несколько разное воспитание...
- Для них будет значительно лучше, если они окажутся похожими на меня, - очень серьезно сказал Уве-Йорген.
- В этом конкретном случае - да... Но не забудь: они - не только суверенное государство, они еще и единственное здесь государство. Их до сих пор никто не завоевывал. Им негде было научиться покорности...
- Это-то и повредит им.
- Ты думаешь, Рыцарь?
- Вспомни Кортеса. С ничтожной группой воинов он покорил империю именно потому, что до этого ее никто не завоевывал! А в нашей многострадальной Европе он не заполучил бы и ничтожного графства: там издавна привыкли отбиваться когтями и зубами.
- Может быть, может быть. Я куда хуже тебя разбираюсь в вопросах завоеваний, - признал я. - Хорошо, положимся на твой опыт. Но хотя бы теоретически мы должны предусмотреть и такую возможность: они, из принципа, или по другим каким-то соображениям, отказываются выполнить нашу просьбу.
- Наше требование.
- Нет, ты определенно не дипломат. Шувалов, несомненно, назовет это просьбой. Но все равно, по сути дела, мы держим пистолет у их виска. Даже не мы: сама жизнь. Природа. Астрофизика. Что угодно.
- Ты делаешь огромные успехи, Ульдемир!
Так мы переговаривались, а остальные члены экипажа молчаливо и внимательно слушали, и лица их оставались спокойными.
- Да, Рыцарь, я делаю успехи. Но повторяю еще раз: а что, если они все-таки откажутся?
- М-м... А вспомни-ка, капитан: что делали в старые, добрые времена, если правительство не соглашалось выполнить условия ультиматума?
- Старались сформировать новое правительство, - усмехнулся я.
- Вот именно.
- Любым методом: дворцовым переворотом, перевыборами...
- И революцией, капитан, не так ли? Почему ты стесняешься произнести это слово?
- Я вовсе не стесняюсь, Уве-Йорген. Просто я помню историю революций и знаю, что они не делаются за три дня. Революция - результат громадной и серьезной работы многих людей в определенных условиях. При наличии революционной ситуации.
- Ну, не знаю, меня-то этому, как ты понимаешь, не учили.
- А то, что Ты имеешь в виду, - не революция.
- Ну, называй как угодно: бунтом, мятежом, восстанием, путчем... Так или иначе, если их правительство не захочет спасти свой народ, придется это правительство заменить.
- Беда вот в чем, Уве-Йорген; ты знаешь, что наши ребята пытались что-то объяснить - но их не понимали и им не верили. Видимо, при их уровне знаний понять трудно, а поверить - и того сложнее. Тут нужно бы начать издалека: чтобы народ понял, чего мы боимся и ради чего стараемся. Надо сначала дать ему такое образование, чтобы он был способен понять. Но на это нужны годы и десятилетия, которых у нас нет. А ведь даже для простого мятежа нужна какая-то цель, чтобы люди вдруг поднялись и пошли. Нужна цель понятная людям, близкая им... Есть ли у нас такая цель, такой лозунг? Как думаешь ты? Как думаете все вы?
Все мы помолчали, потом Иеромонах буркнул:
- Когда бы можно было повести их к Богу...
- Брось, - сказал я. - Нечестная игра.
- Вся наша игра нечестна.
- Нет, потому что наша подлинная цель высока: мы хотим их спасти. Но подумай вот о чем: вывезя людей отсюда, мы доставим их в общество, где идея бога давно уже скончалась. У них и так будет достаточно чужого, непривычного в новых условиях; зачем же еще отягощать их судьбу?
Иеромонах пожал плечами: - Иного пути не знаю.
- Да и потом - поймут ли они твою идею бога?
- Сие мне неведомо, - неохотно сказал он. - Однако же не сразу, не сразу. Чтобы уверовать, человеку должно проникнуться...
- Ясно. Значит, отпадет. Что еще?
- Новыми идеями люди легче всего проникаются, когда они голодны и неустроены, - задумчиво сказал Уве-Йорген. - Недаром ведь...
Уве-Йорген не стал договаривать, но я понял, что он имел в виду.
- Возможно, и так, Уве. Но они, насколько мы можем судить, как раз не голодны.
Рыцарь выпятил губу.
- Трудно организовать изобилие. А голод... Хлеб имеет свойство гореть.
Иеромонах сжал тяжелые кулаки.
- Я вот вам пожгу! - сказал он таким голосом, словно кто-то схватил его за горло. - Всем поразбиваю головы!
Он не шутил - все поняли это сразу. "Ах, - подумал я, - наш пластичный, наш гибкий, наш дружный экипаж! Хорошо еще, что нет посторонних..."
- Ладно, Никодим, - успокоительно сказал я. - Это же шутка. Никто не собирается...
- Шутка! - гневно сказал Монах. - На больших дорогах этак-то шучивали!
Георгий молвил:
- Не знаю, зачем вы хотите все это делать. Много лишнего. Можно проще. Тех, кто захочет, - увезти. Кто не захочет - оставить. Или перебить. Чтобы не отговаривали других.
Он сказал это совершенно спокойно.
- По-твоему, перебить так просто? - спросил я.
- Очень просто, - кивнул он.
- И ты сможешь потом спокойно спать?
Он сказал:
- Если только не съем перед сном слишком много мяса.
"Заря человечества, - подумал я. - Милая Эллада, компанейские боги. И вообще - золотой век".
- Хайль Ликург! - сказал Уве-Йорген и, сощурясь, покосился на меня: как я отреагирую на его эрудицию.
Но я предпочел пропустить это мимо ушей, сейчас мне было не до Рыцаря.
- Ты не переедай, - посоветовал я спартиоту, вроде бы несерьезно, хотя мне стало очень не по себе. Впрочем, обижаться на него не было смысла, а негодовать - тем более. Он уничтожил бы всех; такова была этика его времени, и хотя с тех пор его научили читать галактические карты и точно приводить машину туда, куда требовалось, иным он не стал: знание даже вершин современной науки не делает человека гуманным, и это было известно задолго до меня.
- Ладно, капитан, - сказал Уве-Йорген. - Не грусти: лучшие решения всегда приходят экспромтом. Если, конечно, сперва над ними как следует подумать. Кончили?
- Погоди, - сказал я. - Я ведь не зря пропадал в лесу. Может быть, то, что я видел, нам пригодится, хотя я пока еще не знаю, как именно. Там следы иной цивилизации. Тоже нашей, земной; потомков той же экспедиции.
- Не выжила?
- Ее разгромили.
- Была война? - насторожился Георгий.
- Скорее, нападение из-за угла.
- Мы внимательно слушаем, - сказал Рыцарь.
Я рассказал им, что знал.
- Ага, - сказал тогда Георгий. - Если они сейчас не умеют убивать или не хотят, то раньше, выходит, умели. Но что нам до этого?
Иеромонах неторопливо и сурово изрек: - Грехи их падут на потомство до седьмого колена - а то и до семижды седьмого!
- Вы что, не понимаете? - спросил Рыцарь. - Капитан, у тебя на руках все карты для большого шлема, что тут думать!
- Ты знаешь, я в скат не играю, - сказал я.
Уве-Йорген скорчил гримасу.
- Ты жаловался, что у тебя нечем поднять людей, - сказал он. - Они тут такие порядочные... В таком случае - чем это не повод для того, что сковырнуть правительство!
- Это мысль, - сказал я и подавился всем тем, что хотел сказать еще.
Потому что из леса показались грибники, и Анна была среди них. Анна, о которой я уже решил, что - все, пусть живет, как знает, и при виде которой у меня вдруг перехватило дыхание, так что я сразу понял, что все мои рассуждения - от глупости и что строгой логикой нельзя ее вызвать.
- Ладно, кончили, - сказал я, встал и пошел ей навстречу.


Мы встретились, как ни в чем не бывало - во всяком случае, со стороны это должно было так выглядеть, но я не уверен, удалось ли мне добиться такого эффекта. Что касается Анны, то она улыбнулась, но я сразу почувствовал: что-то не так. Все, может статься, было бы хорошо, если бы мы сумели сразу, не замедляя шага, броситься на шею друг другу, поцеловаться, прошептать на ухо какую-то бессмыслицу. Но никто из нас в первый миг не был уверен, как отнесется к этому другой, да и все глазели на нас - и мы чинно поздоровались, и момент был упущен.
- Ну, как ты? - спросила она вежливо, и я ответил:
- Да ничего, как видишь. А ты? Устала?
- Устала, - сказала она.
Мы еще постояли, потом она кивнула:
- Ну, я пойду.
Я шагнул в сторону, чтобы пропустить ее, повернулся и пошел рядом: не хотелось показывать, что у нас что-то разладилось.
Около шалаша я спросил:
- Обедом накормишь?
- Да, - деловито сказала она, - в лесу много грибов. Вот, посмотри. - Она приоткрыла корзинку, висевшую у нее на локте, я заглянул и убедился, что грибов, действительно, много. Мы еще постояли, затем я сказал: - Ну, тогда ладно... - повернулся и пошел к своим.
Мне надо было что-то делать, и я сказал им:
- Время еще есть. Слушай, Монах: это далеко отсюда?
- Поляна? С полчаса - если шагом.
- Пошли.
Он поднялся. Уве-Йорген заявил:
- Нет, хватит шататься по лесу без охраны.
Я сказал:
- Почетный караул не нужен: это не официальный визит.
- Не забудь, - ответил он, - что войны нам не объявляли и мы не знаем, когда на нас нападут.
- Чего ты хочешь?
- Во-первых, пойти с вами. А во-вторых, четверо автоматчиков нам не помешают.
Мне было все равно, и я сказал:
- Ну, давай.
Уве-Йорген скомандовал, и четверо мальчишек, донельзя гордых, мигом схватили свои автоматы.
- Только попроси, чтобы они ненароком не подстрелили нас, - предупредил я.
- Не беспокойся, - ответил он. - У здешних ребят крепкие нервы.
- Это хуже всего, - сказал я. - Людей с крепкими нервами бывает труднее переубедить.
- Зато они легко переубеждают других, - усмехнулся он.
- Значит, ты уже научил их стрелять в людей?
Он пожал плечами:
- Не было случая. Ну, идем? - Он повесил свой автомат на грудь и положил на него ладони.
Когда мы отошли от лагеря, я сказал:
- Ну, как тебе лес? Благодать, правда?
И правда, было хорошо, если только отвлечься от наших забот. Птицы, вспугнутые нашими шагами, вспархивали и галдели наверху, какая-то четвероногая мелочь шебуршила в кустах - напуганная выстрелами, она было затихла, но теперь приободрились.
- Основа довольно хорошая, - сказал Уве-Йорген, - но тут нет никакого порядка. Я понимаю, что им не до того, но я назначил бы сюда хорошего лесника.
Я сначала рассердился, а потом подумал, что лесник и в самом деле не повредил бы.
Дальше мы шли молча. Валежник хрустел под ногами. Иеромонах что-то бурчал под нос, отыскивая оставленные им знаки.
Минут через сорок вышли на поляну.
- Добрели, - сказал Монах. - Тут просека, а та, другая, заросла.
Мы убедились, что так оно и было.
- Теперь посередке послушайте.
Земля не то, чтобы дрожала, но была ощутимо теплее, чем вокруг, и, если прильнуть к ней ухом, можно было услышать басовитое жужжание.
- Что делать станем? - деловито спросил Никодим.
Я поразмыслил.
- Какое-то устройство на ходу. И вряд ли оно моложе корабля. А раз тут были времена более беспокойные, вряд ли оно не подстраховано.
Уве-Йорген предположил:
- Здесь должна быть какая-то хитрость, секрет. Шкатулка с секретом, нажмешь кнопку - выскочит чертик... - Он озабоченно повертел головой. - И хорошо, если просто чертик. А если фугас?
- Ну, давай глядеть, - согласился я.
Мы стали чуть ли не ползать по прогалине - вдвоем, потому что остальные ничего не понимали, и если бы даже обнаружили что-то, все равно не обратили бы на это внимания. Мы принюхивались минут двадцать, потом Уве сказал:
- Нет, не может быть.
- Что?
- Секрет не может быть здесь. Что бы там ни крылось, оно, видимо, устроено надолго; для такой надобности никакую ловушку не станут маскировать в Траве. Слишком рискованно.
- Да, пожалуй.
- Поищем на опушке.
- Это маловероятно, Рыцарь. Деревья ведь тоже растут и умирают.
- Понял. Значит, не дерево. Что же?
- Что-то, внешне похожее на дерево. На пень. На... что угодно.
- Поищем, - согласился он.
Мы поискали. Ничего не было.
- Возьмем шире? - спросил я, заранее сомневаясь.
- Бесполезно, - фыркнул он. - Как видно, у них своя логика, штатская?
- Что же делать?
- Наверное, все-таки копать, - сказал Уве-Йорген.
- Лопат не взяли, - пожалел Никодим.
- Возьмем и придем еще раз.
- Ничего другого не придумать. Интересно, что там упрятано.
- Интересно. Пошли.
И мы зашагали к лагерю.


После обеда парни ушли сменять посты. Остальные улеглись поспать. Жизнь была, как на курорте, и не хотелось думать о том, что звезда, по всей вероятности, разводит пары, а предохранительный клапан ее испорчен.
- Анна, - сказал я. - Пойдем, поговорим.
Она сразу согласилась:
- Пойдем.
Мы шли по лесу, и я не знал, с чего начать. Она тоже молчала.
- Слушай, - сказал я наконец шутливо-сердитым голосом. - Что ты за моду взяла - бродить с ребятами по лесу?
Она покосилась на меня:
- Это не опасно.
- Почему?
- Несерьезно.
- А со мной - серьезно?
Она помолчала, потом сказала - тоже как бы в шутку:
- Смотри - проспишь. Прозеваешь.
- Тебя?
- Меня.
- Анна...
- Не надо, - сказала она.
- Что - значит, конец?
- Нет, - сразу же ответила она. - Мне с тобой интересно.
- Ну, тогда...
- Нет. Так - не надо.
У меня опустились руки. Потом я сказал ей:
- Знаешь, в дядюшки я не гожусь.
- Дурак, - сказала она.
- Я?
- Ты.
- А! - сказал я.
Мы еще помолчали.
- Может, ты объяснишь, в чем дело?
- Ни в чем, - сказала она. - Просто так.
- Да почему... - начал было я, но тут же сообразил, что спрашивать об этом и в самом деле не очень-то умно.
- Ладно, - сказал я хмуро. - Погуляем еще?
- Да.
Мы пошли дальше.
- Ты просто не представляешь, какое было множество дел...
- Я ведь тебя не спрашиваю.
- Неужели ты думаешь, что я...
- Я думаю, что я тебе не нужна, - сказала она холодно.
- Ну как ты можешь...
- Ты что - не мог поговорить оттуда?
- Не мог. Не мог я выйти на связь! Катера не было!
- Нет, мог, - сказала она упрямо.
Продолжать я не стал, потому что продолжать было нечего. Мы прошли еще немного.
- Пойдем назад? - предложил я.
Она без слов повернула назад.
И тогда мы услышали выстрелы в той стороне, где были посты.


Я глянул, и на миг оцепенел: по просеке двигались люди.
Они были вооружены неказистыми, увесистыми ружьями. Некоторые держали пики.
Раздумывать было некогда. Я схватил Анну за руку.
- К лагерю! Быстрее!
Мы бежали, что было сил, отступали под натиском превосходящих сил противника. В лагере все были уже на ногах. Уве-Йорген все же успел научить парней чему-то; во всяком случае, залегли они быстро и, я бы сказал, толково. И оружие изготовили. Но стволы всех автоматов были направлены в небо.
Наступающие теперь перебегали меж деревьев со всех сторон. Впечатление было такое, что нас окружали.
Я достал пистолет, достал патрон и вытянул руку.
Люди с ружьями приближались. Они были пока что метрах в шестидесяти, а я знал, что из моей штуки можно вести действенный огонь метров на двадцать пять - тридцать. Иначе это будет трата патронов. Я ждал, пока они подойдут поближе, и не спеша выбирал цель.
Подошла Анна. Остановилась. Я схватил ее за руку и дернул:
- Не изображай неподвижную цель!
Она неспешно прилегла и с любопытством спросила:
- Что вы будете теперь делать?
"В самом деле, что же? - подумал я.
Я лежу тут, на песке чужой планеты, и собираюсь стрелять в людей, населяющих ее. Я считал, что прилетел спасти их, и вот лежу и собираюсь стрелять в них. И убивать. Потому что, когда я был солдатом, меня учили: стрелять надо не мимо, а в цель. Надо убивать врага, потому что иначе он убьет тебя.
Но были ли эти люди моими врагами?
Я был чужой им, они - чужими мне.
Может быть, их вина в том, что они мешают нам спасти их?
Но надо ли спасать человека любой ценой - даже ценой его собственной жизни?
Пусть погибнет мир - лишь бы торжествовала справедливость?
Или все-таки как-нибудь иначе?"
Они были метрах в сорока, когда я встал.
Встал, сунул пистолет в карман и с полминуты смотрел на них, а они - на меня. Они не остановились, не замедлили шага.
Я оглянулся, и на лицах наших парней увидел облегчение. Здешних парней, не экипажа. Люди из экипажа лежали спокойно. Иеромонах отложил автомат и, подперев подбородок ладонями, словно загорал, а остальные продолжали держать оружие наизготовку.
Я ждал. Наконец от наступавших отделился человек и, размахивая руками над головой, направился к нам. Он был без оружия. Парламентер, понял я. Правда, без белого флага. Но откуда им знать, что в таких случаях полагается нести белый флаг и изо всех сил трубить в трубы?
- Дай-ка, - сказал я Иеромонаху.
- Что?
- Автомат.
Не вставая, он протянул мне свой. Я закинул автомат за спину.
- Я с тобой, - сказала Анна. На лице ее было любопытство.
- Попробуй только, - пригрозил я и двинулся навстречу парламентеру.
Мы встретились недалеко от наших позиций.
- Ну, давай, - сказал я ему намеренно грубовато. - Выкладывай, с чем пришел.
Однако он, видимо, не нашел в моем обращении ничего обидного.
- Вам надо сдаваться, - сказал он.
- Вот как? - удивился я.
- Да, - сказал парламентер. - Ты умеешь воевать? Тогда смотри: мы вас окружили. Вы проиграли. Значит, вам надо сдаваться. Ведь иного выхода нет?
- Это как сказать, - усомнился я.
Он описал рукой круг, потом поднял Палец:
- Ты же видишь: мы вокруг вас. Это и есть окружение. В таких случаях полагается сдаваться.
Я вздохнул.
"Бедные человеки, - подумал я. - Что для вас война? Что-то вроде игры в шахматы. Все строго по правилам. Ходы, сделанные не по правилам, не считаются. В безнадежной позиции полагается сдаваться, а не тянуть до тех пор, пока тебе объявят мат. Чемпионат на солидном уровне. Очень хорошо. Вы ни с кем не воевали. Вам не с кем воевать. И не надо. Но почему те, кто послал вас теперь, не рассказывали вам, что драка - это не шахматы, и ведется она по тем правилам, какие изобретаются в ходе игры?"
- Ага, - сказал я вслух. - Значит, нам полагается сдаться. Что же тогда с нами будет?
Он ухмыльнулся.
- Да уж, наверное, придется вам всем повозиться в Горячих песках, - сообщил он почти весело. - Будете строить там башни. Не иначе. Может, тогда ты поймешь, и все остальные тоже, что нельзя забираться туда, куда не разрешено.
- Может, тогда и поймем, - согласился я. - Ты заберешь свои фигурки и отправишься восвояси.
- А вы?
- А мы останемся здесь. Нам тут очень нравится, понимаешь? И мы собираемся здесь побыть - ну, допустим, еще два дня. Потом можешь приходить и поднимать свой флаг: нас тут уже не будет. Ну, договорились?
- Вам нельзя здесь оставаться, - сказал он. - Это не разрешено, разве непонятно?
- Ну, ладно, - сказал я хмуро, уразумев, что сквозь его логику мне не пробиться. - В последний раз спрашиваю: смоетесь вы отсюда или придется выгонять вас?
Тут он понял, что я говорю серьезно.
- Ты на самом деле не хочешь сдаваться?
- Не вижу повода.
- Но тогда... тогда вам будет куда хуже! Тогда вы, может, даже не отделаетесь просто Горячими песками. Тогда... Ну, вам будет очень плохо.
- Тем, кто доживет, - сказал я.
Пока мы с ним перебрасывались этими необязательными словечками, я думал: "А почему? Почему надо мне удерживать позицию, раз я не знаю, что в ней ценного? Почему не прекратить войну, не начиная? Зачем я лезу со своими правилами в этот симпатичный, но обреченный монастырь?
А вот зачем, - ответил я сам себе. - Тут находится что-то такое, что для них очень важно. Не для этих мужиков с самопалами, - им известно только, что тут нельзя находиться, и они спешат убедить нас в том, что игра проиграна, чтобы и самим поскорее убраться с запретной территории. Нет, не для них, а для тех, кто послал их. Мы нечаянно нащупали какую-то болевую точку в их организме. И они, те, кто послал сюда дружину, ощущают боль и хотят от нее избавиться.
Но боль бывает полезна. Что, если мы все же со здешними властями не поладим? Ничего не докажем, ни в чем не убедим? В таком случае (если мы действительно хотим, чтобы здешние нелепые люди пережили свою планету) нам придется вывозить их силой. И прежде всего - Уве-Йорген совершенно прав - необходимо добиться согласия правительства. Нет, мы никак не должны убрать свои пальцы оттуда, где, может быть, случайно прижали их артерию... Мы останемся здесь".
- Слушай, - недовольно сказал парламентер. - Ты не видишь, что я жду? Сколько я могу стоять так, как ты думаешь?
- Ладно, - сказал я. - Теперь обрати внимание на то, что я скажу, запомни, как следует, и ничего не перепутай. Мы отсюда не уйдем. Сейчас, во всяком случае, не уйдем. А ты отправляйся к своему командованию. И скажи, что переговоры мы станем вести только с ними - на самом высоком государственном уровне. Понял?
- Нет, - искренне сказал он. - Вам надо сдаваться, почему же ты еще ставишь какие-то условия?
Я махнул рукой: втолковать ему что-нибудь было невозможно.
- Тогда так, - сказал я. - Ты все-таки запомни то, что я говорю. Я постараюсь, чтобы ты унес отсюда ноги живым и, по возможности, здоровым. А ты передашь мои слова своему начальству. Усек? Тогда мотай отсюда.
Не ручаюсь, что он понял все буквально, но тон мой был недвусмысленным. Однако у ответ он только улыбнулся.
- Что ты говоришь! - сказал он. - Оглянись: твои уже готовы сдаться! Они-то знают, что вы проиграли!
Я внял совету и оглянулся.
И в самом деле, наша гвардия уже покинула свои укрытия, оставив автоматы на песке. Молодцы и вправду решили, что надо сдаваться - по тем правилам; какие у них были приняты; парни стояли кучкой, безоружные и унылые. Уве-Йорген глядел на них свирепо, Георгий - презрительно, а привыкший прощать Иеромонах, кажется, был даже рад тому, что молодые люди не впадут во грех человекоубийства.
- Монах! - крикнул я. - Подбери оружие!
Он кивнул.
Я обождал, пока он собрал автоматы. И снова взглянул на стоявшего тут же парламентера.
Он улыбнулся.
- Ну? - сказал он. - Ты убедился? Давай и ты оружие! И то пусть тоже несут сюда.
- Просят не беспокоиться, - ответил я ему языком объявлений. Медленно снял автомат с плеча и двинул ему прикладом под вздох.
Он не ждал этого, оглянулся, и упал, и стал корчиться на песке, откусывая большие куски воздуха.
А я повернулся и неторопливо пошел к кораблю. Я уже знал: в спину они стрелять не станут. И вообще я не был уверен, станут ли они стрелять.
Мои капитулянты стояли, оторопело глядя на меня.
- А ну, пошли отсюда, - сказал я сердито.
Они глядели, как побитые песики.
- Как же... - пробормотал один из них. - Они ведь выиграли...
- Повезло вам, мальчики и девочки, - сказал я невесело. - Вы не знаете, что такое война, - и не надо вам знать этого. Бегите, куда глаза глядят, и постарайтесь не попадаться войску.
- А вы? - нерешительно спросил один.
- А мы играем по другим правилам. Но они не для вас. Ну - шагом марш!
Они медленно пошли.
- Да не туда! - крикнул я им вдогонку. - Там вы тоже попадете к ним! Шагайте в глубину леса и обходите стороной!
Теперь они задвигались побыстрее.
Я поглядел в сторону противника. Четыре стрельца тащили нокаутированного мною парламентера в свой тыл. Остальные клацали фузеями, снова изготавливая их к бою.
Мы с Монахом залегли так, чтобы ход, ведущий к кораблю, был позади нас: я понимал, что, возможно, придется отступить туда и отсиживаться в этом доте.
- Ну, отче, - сказал я.
Монах не услышал; он бормотал что-то, и мне показалось, что я расслышал слова вроде "Одоления на супостаты..." Я даже не улыбнулся. Каждый настраивается на игру по-своему. Мне вот достаточно подумать об Анне.
Я покосился на нее: она, конечно, не усидела в корабле и теперь лежала рядом.
- Что вы будете делать? - спросила она с любопытством.
- Хотим доказать, что сдаваться нам еще рано.
- Но их ведь больше?
- Ничего, - сказал я. - Зато мы в тельняшках.
Я и не ожидал, что она поймет это.
Но она не поняла и многого другого.
- Они ведь с вами не согласятся...
- Ну, мы еще посмотрим, - сказал я, изготавливаясь, потому что противник, оправившись от удивления, стал строиться для атаки. Они строились очень красиво и убедительно, и собирались наступать тремя плотными колоннами. "Мечта пулеметчика", - подумал я. Но это будет просто мясорубка.
Я вскочил на ноги.
- Рассредоточьтесь, идиоты! - крикнул я им. - Цепью! Перебежками! Кто же атакует колонной, когда у нас автома...
Но окончания они не услышали, потому что грянул залп и на меня посыпалась хвоя. Тут же последовал второй - точно так же, над головами, - и они, не вняв доброму совету, двинулись вперед, а в их тьму даже засвистела какая-то пронзительная дудка.
Я вздохнул; мне было тяжело.
- Иди в корабль, ребенок, - сказал я Анне. - Это не для тебя.
- Нет, - сказала она. - Я хочу посмотреть.
- Если ты увидишь, ты меня больше никогда не...
- Что ж ты не стреляешь? - возбужденно подтолкнула она меня. - Они стреляли уже два раза, а вы молчите. Надо и вам стрелять!
Я покосился на нее. Глаза ее горели, ей было весело.
"Вот так, - подумал я. - Мы, значит, спасаем это бедное, маленькое, неразумное человечество. Своеобразным способом спасаем мы его! С нами приходит страх! - вспомнил я "Маугли". - Вот он, страх, страх добротной земной выделки - вот он, в моих руках. Вот прорезь, вот мушка. Длинными очередями, с рассеиванием по фронту..."
Я целился не в макушку деревьев. Я целил в пояс, как и полагается на войне. Но перед тем, как мягко, плавно нажать спуск, я все-таки поднял ствол чуть ли не к самому небу, словно хотел обстрелять проклятую звезду, из-за которой все и заварилось.
Нет, нельзя, нельзя стрелять в людей, которые смыслят в военном деле столько же, сколько и малые дети, - а то и куда меньше, если говорить о детях моего времени, - и к тому же совсем не собираются убивать, меня.
Мы играли на чужой площадке, и надо было - если мы хотели и впредь считать себя порядочными людьми - играть по их правилам.
И я крикнул Монаху и всем остальным:
- Только не вздумайте стрелять по людям!
Они удивленно оглянулись; Уве-Йорген скривился, но Никодим улыбнулся.
- Нет, - сказал он. - Я их только переполошу.
Он прицелился в макушки деревьев и дал очередь.
Шишки так и посыпались на них. Но шишки не убивают.


Как только мы приняли их правила, стало ясно, что это будет игра в одни ворота: их было слишком много, а мы играли все время одним составом, и патронов у нас было не так уж много. К тому же, - я заранее знал, что так и получится, - наступавшие стали постепенно входить в азарт, и пули жужжали все ближе к нам, глухо стукаясь в стволы или плюхаясь в песок. Сдуру они могли и ранить - случайно, конечно, но нас было слишком мало, чтобы терять людей даже случайно.
- Оставайся здесь, - сказал я Никодиму. - А ты ползи за мной.
Анна послушалась, хотя вряд ли это было ей приятно.
Я подполз к Уве-Йоргену.
- Пожалуй, Рыцарь, пора заключать перемирие.
- Если ты собираешься воевать таким образом, - ответил он, не отводя взгляда от наступающих, то можешь капитулировать сразу. Скажу тебе откровенно: такая война не по мне.
- Я говорю не о капитуляции, - сказал я, стараясь не обидеться, - а о перемирии. Нам надо поразмыслить, как следует.
- Попробуй, - согласился он. - Дипломатия - твоя стихия.
- Знаешь, - сказал я Анне. - Ты все-таки иди в корабль. Позаботься об ужине хотя бы. Не бездельничай.
Это подействовало, и она не стала возражать. А я улучил момент, когда стрельба чуть ослабла, встал и пошел им навстречу, так же размахивая руками над головой, как их парламентер.


Удалось добиться перемирия на час. Наступавшие с облегчением прекратили палить и тут же занялись ужином. А мы сели в кружок и принялись совещаться.
- Это пока разведка боем, - сказал Уве-Йорген. - Но ясно: они не отвяжутся. Они всерьез обеспокоены. И, значит, говорить о мирном, деловом контакте больше нельзя.
- Как бы они ни вели себя, - сказал я, - наша задача не меняется.
- Сказано есть: прости им, ибо не ведают, что творят, - произнес Иеромонах и поднял палец.
- Пусть не меняется цель, - сказал Рыцарь, - но должны измениться средства. Ульдемир, ты еще надеешься, что Шувалов сможет чего-то добиться?
- Мы не знаем, что с ним. Судя по событиям, вряд ли у него что-нибудь получится.
- Хорошо, - сказал Уве. - У нас есть еще две возможности. И я считаю, что надо использовать обе.
- Слушаем тебя.
- Твои лесные люди. Придется тебе, капитан, лететь к ним. Взбудоражить. И вести на город. Шувалова не стали слушать, потому что он не сумел показать, что за ним - сила. Иного не могу предложить. Надо прийти к ним и показать силу.
- Ну, а вторая? - спросил я.
- Я останусь тут. Все-таки разберусь, из-за чего они выпустили столько патронов. Потом еще надо будет слетать за Питеком.
- Они намного сильнее. У тебя кончатся магазины, и все.
- Ну, - пренебрежительно сказал Уве-Йорген, - не так-то, это просто. Я думаю, со мной останется Георгий. А Монах полетит с тобой. И, пожалуйста, забери девушку. Ей тут нечего делать.
Мне не очень нравилось предложение Рыцаря, но, пожалуй, оно было все-таки самым разумным. Конечно, мы могли уйти все. Но тогда так и осталось бы неясным, что же здесь скрывалось, ради чего люди призваны под ружье.
- А потом? - спросил я. - Когда ты выяснишь, что здесь кроется, или когда тебя заставят уйти отсюда?
Уве-Йорген подумал.
- Когда заберем Питека, вернемся на корабль, - сказал он. - Оттуда свяжемся с вами и будем действовать до обстановке.
- Ладно, - согласился я. - Пусть будет так.
- И еще одно, - сказал Уве-Йорген.
- Ну?
- Мы вступаем в войну, - молвил Уве-Йорген. - На войне иногда убивают.
- Тут, кажется, нет.
- Пока нет. Но в цель иногда попадаешь, даже не желая. Так называемые шальные пули. И, я полагаю, надлежит принять какие-то меры на случай, если все мы выйдем из строя.
Мы помолчали.
- Например? - спросил я затем.
- Я имею в виду, что задача ведь останется прежней, независимо от того, будем ли мы в живых, или нет. Землю надо спасти в любом случае. Пока мы еще пытаемся сделать это ценой минимальных жертв. Мы не виноваты, что нам мешают. Но может статься, минимальными жертвами не обойдешься. Я считаю, что тогда надо будет действовать жестко. Атаковать звезду. Погасить. Пожертвовать планетой Даль. Черт побери, будем называть вещи своими именами. Сейчас мы солдаты и имеем право говорить так. Мы рискуем собой ради чужих людей, и это дает нам право...
- Не знаю такого права, - ответил я.
- Они братья нам, - поддержал меня Монах.
Но оба мы поняли, что прав сейчас Рыцарь. Если нас перебьют, Земля останется беззащитной. Она стояла за нашими спинами и ждала решения. И планета Даль - тоже. Мы, пятеро людей, ничем не замечательных, были сейчас трибуналом, вселенским трибуналом, решавшим судьбы миров. Но так лишь казалось: решение было только одно, выбора не было.
Я провел голосование по правилам.
- Никодим!
- Видишь ли, - сказал он, - вы-то не знаете... Я могу согласиться. Ибо верю: все свершится по воле Божьей. Некогда Аврааму было ведено принести сына в жертву - и он был готов зарезать мальчика. Но Господь в последний момент послал ему барана, и сын спасся. Надо только верить...
- Ладно, - сказал я. - Твоя точка зрения ясна. Георгий?
- Ха! - сказал он. - Я не знаю... Это славная планета, знаешь ли, капитан. И люди мне нравятся, хотя бегают они не очень быстро. Я вспоминаю родину. Я мог бы жить здесь. На Земле - нет, а здесь мог бы. Если бы эти места уцелели. Но мы воины. Здесь есть все - мужчины, женщины, и старики, и дети. И им придется умереть. Потому что там, на Земле, тоже есть мужчины и женщины, старики и дети, и их куда больше. Скажу прямо; я люблю их меньше, чем тех, кого вижу здесь. Но послали меня те, что на Земле. Воин не меняет хозяев и не нарушает клятвы. Больше я ничего не скажу.
- Вот и все, - сказал Уве-Йорген. - Что думаю я, всем ясно, а ты, капитан, подчинишься необходимости.
- Когда она возникнет? - спросил я.
Уве-Йорген ответил не сразу.
- Через двое суток, - сказал он, - мы или овладеем положением, или будем перебиты. Если победим мы, весь сегодняшний разговор потеряет смысл. Если победят нас...
- Двое суток?
- Да, - сказал он. - Конечно, вести партизанскую войну в лесах можно годами. Но нам нужна быстрая победа.
- Все, - сказал я и направился к катеру, чтобы связаться с Гибкой Рукой и отдать ему приказ. Двое суток. Двое суток до конца - или до начала чего-то нового. Двое суток.
Никодим и Анна шли со мной. Нам предстояло втиснуться втроем в малый катер и долететь до леса. Большой катер оставался тут, с Уве-Йоргеном. На прощание я сказал ему:
- Так я надеюсь, что ты будешь действовать как достойный представитель высокой цивилизации.
- Не спрашивай меня, капитан, - посоветовал он, - и не беспокойся.
Но я не был спокоен. Я знал, что есть вещи, которые Уве-Йорген умеет делать лучше меня, но всей душой надеялся, что ему не придется проявить свое умение.



далее: 17 >>
назад: 15 <<

Владимир Михайлов. Сторож брату моему
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10
   11
   12
   13
   14
   15
   16
   17
   18
   19
   20
   21